dle



Забвению не подлежит...    
Забвению не подлежит...Окольным путем пришла весть о смерти старшей из моих двоюродных сестер – Розы Вебер (урожд. Обердерфер). Была она последней из шестерых выживших детей моего старшего, 1892 года рождения, дяди по отцу - Андреаса, расстрелянного в 1937-м. С ее уходом истории многострадальной семьи грозит забвение. Это и заставило еще раз обратиться к судьбе детей Андреаса, прошедшего, между прочим, Первую мировую на Кавказском фронте в кавалерийском полку донских казаков. Служил с ним еще только один немец – шорник и сапожник одновременно.

На фото 1 Андреас слева. Рядом с ним его троюродный брат Антон Обердерфер, расстрелянный махновцами 23 ноября 1919 года. Порешили тогда бандиты и брата Антона – Якоба, и моего деда по матери – тоже Андреаса, и еще полтора десятка мужчин нашего села. О зверствах махновцев в немецких колониях было известно, и, когда они стали ходить по дворам и собирать мужчин «на сходку», дед мой спрятался в хлеву. Услышав, что «хозяина нема», те стали уводить единственную в хозяйстве лошадь. Без нее многодетная семья была обречена на голодную смерть. Дед не выдержал, вышел из укрытия и взмолился, чтобы лошадь не трогали.

Его отвели в чей-то большой двор, где держали мужчин, пока не собрали всех. Мать моя, тогда

15-летняя, вспоминала, что затянувшаяся «сходка» их обеспокоила, и она направилась к этому хозяйству. А там всё еще чего-то ждали. Отец попросил ее принести валенки: было уже холодно, летели «белые мухи». Когда она вернулась, всё было кончено. Дед упал навзничь, из его кармана выскользнул любимый металлический портсигар...

В семье дяди Андреаса, кузнеца села Потемкино Николаевской области, родилось восьмеро детей. Двое последних (мальчики 1933 и 1935 гг. рождения) не пережили младенчества. Второй по старшинству сын, опять же Андреас (1924 года рождения), был во время немецкой оккупации Южной Украины призван в вермахт. За несколько недель до окончания войны его перевели в подразделение, приписанное к войскам СС. Там он сразу же был ранен и попал из госпиталя в советский плен. В 1947-м в СССР была кратковременно отменена высшая мера наказания, но в январе 1950 г. «по многочисленным просьбам трудящихся» вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «О применении смертной казни к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам». Закону придали обратную силу, и Андреаса постигла участь приговоренного отца.

Чтение этих заметок будет затруднено особенностями именника членов нашего рода. Как люди консервативные, пользовались они ограниченным кругом личных имен. То же имя Andreas (Андрей) встречается в данной ветви у пяти поколений подряд: у моих прадеда, обоих дедов, погибшего дяди, его расстрелянного сына и еще здравствующего племянника, у меня и у одного из моих сыновей. Так же употребительны были мужские имена: Johannes, Joseph (Josef), Raphael (Rafael), Robert, Peter, Jakob, Leopold, Alois… Именник женский разнообразней. Кроме стандартных: Katharina, Klementina, Maria, Marianna, Margarete, Rosa, Berta, Agnes, Eva, Ida, Selma... – встречаются и редкие, преимущественно латинского происхождения католические имена: Felicita, Cäcilia, Celestine, Perpetua...

На имянаречение представителей последних поколений сильно повлиял, разумеется, именник русский. А для тех, кто родился уже в Германии, иные родители выбирают и входящие здесь в моду имена англо-саксонские, французские, скандинавские... Для убедительности позволю себе курьез. Еще чертову дюжину лет назад один мой кузен похвастался, что к 15-и его внукам и внучкам прибавилась четвертая правнучка. Спрашиваю, как назвали. «Чечика», - неуверенно выговорил он. Мое недоумение заставило его обратиться за помощью к жене. «Джессика», - поправила та. Казус этот красноречиво показывает будущее здешних устоев, а также менталитета российских немцев...

Младшая дочь дяди Андреаса Целестина (1930 г. рождения) умерла 37-летней. Другая, Саломея (1926 г. р.), прожила 70 лет. Младший сын Йозеф (1928 г.р.) дожил до 2010 года. В конце войны он батрачил в Силезии. Весной 1945-го Роза, вместе с другими членами семьи эвакуированная немцами в Польшу, решила брата навестить. Хозяин Йозефа, бауэр Бернд, освободил его в этот день, чтоб мог побыть с сестрой. Управлюсь, мол, сам. Но на обледенелой дворовой дорожке он упал и сломал бедро. От подступающих русских решил, однако, бежать с женой и беременной дочерью: один его сын пал, другой, раненый лежал в лазарете. Йозеф взялся сопровождать их в Баварию, и это позволило ему остаться на исторической родине. Когда мне (уже в Германии) удалось увидеть некоторых из 53-х прежде распыленных моих двоюродных братьев и сестер, из детей дяди Андреаса остались лишь двое старших – Роберт и Роза, которым было уже под 90.

История Роберта (1920-2014) достойна, по меньшей мере, повести. Представление о драматических поворотах его судьбы дает моя заметка «Наследие и наследство», напечатанная в качестве некролога в журнале „Ost-West-Panorama“, 2014, № 4. К началу войны он окончил третий курс Харьковского инженерно-строительного института. Под оккупацией был призван в вермахт, служил переводчиком в штабе авиационной части. Попал в русский плен, где его тоже использовали как толмача. Скрыл, что он немец «свой», сочинив легенду, будто отец его как иностранный специалист участвовал в строительстве Днепрогэса. Гувернантка в их семье была, мол, русская, и сам он с 8-и до 12-и лет учился в харьковской школе. Навести справку, наверное, не могли, потому что нужные документы оказались в руках немцев. Или просто было недосуг. О своем происхождении Роберт не признался и старшему, родом из Германии товарищу по плену Беккеру. Конечно, тот узнал в нем Volksdeutsche (немца этнического), но виду не подавал.

Когда пленным разрешили переписку с родными, Беккер получил из дому фото своей взрослой дочери Ирмгард. «Освобожусь - женюсь на ней», - то ли в шутку, то ли всерьез сказал Роберт. В 1948-м Беккера отпустили, и он оставил Роберту свой германский адрес: «Ты так и не получил вести от родных. Если, не дай бог, никого не осталось, приезжай...» Как переводчик Роберт был нужен лагерному начальству до последнего, освободили только в 1949-м. Проездные документы он оформил в Ярославле до Зигена, к Беккеру. Но дочери товарища дома не оказалось: из разбомбленного и голодного промышленного района она уехала к бабушке в Баварию, в г. Пассау. Роберт немедля отправился туда. Ирмгард была уже обручена, но ради красавца Роберта, на которого при послевоенном безмужье виды имели многие, она помолвку расторгла. «Влюбилась в него с первого взгляда и решила никому не отдавать», - призналась она нам позже». В 1950-м они поженились (фото 2) и вместе прожили до глубокой старости. Роберт заочно завершил высшее строительное образование
и возвел в городе не одно здание. Построил и для семьи два дома, но дети нашли свое место в других местах, и один дом заняли племянники.

Сразу же после войны Роберт стал хлопотать об оставшихся в советской ссылке родных. По словам его сестры Розы, вернувшись в 1956-м из лагеря, она стала ежегодно получать от него вызовы, а от советских властей – отказы. Матери разрешили выехать только в 1972-м, а Розе – в 1976-м, после ее переезда в густонаселенную Молдавию. Чтобы показать, как Роберт дорожил родственниками, обратимся к судьбе второго по старшинству брата его репрессированного отца – Йоханнеса.

В Гражданскую войну, когда Роберта еще не было на свете, отца вновь решили рекрутировать в царскую армию, но холостой брат Андреаса, Йоханнес, 1898 года рождения, вызвался служить вместо него, уже семейного, и угодил в решающее сражение Гражданской на Перекопском перешейке. После первой неудачной операции Красной армии под командованием М.В. Фрунзе основная часть армии Врангеля отошла в Крым и закрепилась в районе г. Перекопа. Через 10 дней Фрунзе вместе с Повстанческой армией Н.Махно начал штурм Крыма. Хотя превосходство красных в живой силе и вооружении было десятикратным, они несколько дней не могли сломить оборону белых. Но 11 ноября 1920 года Красная армия все же прорвала оборону Врангеля и вошла в Крым. Барону Врангелю удалось усадить 150 тысяч (!) военных и беженцев на заранее подготовленные пароходы и отчалить в Константинополь.

Каково было «белогвардейским недобиткам» на Туретчине, известно хотя бы из романа М.Булгакова «Бег» или из одноименного художественного фильма. Случайными заработками скопив за несколько лет нужную сумму, Йоханнес перебрался на Балканы, в Македонию, где года два работал даже на таможне. Он упорно искал какое-нибудь немецкое поселение и нашел в Сербии колонию Францталь. Там ждало его на первых порах батрачество. Сохранилась фотография (№3) состоятельных, наверное немецких, хозяев с работниками на фоне большого амбара. Шла отгрузка зерна. У четверых босых работников в руках нужный инструмент. У Йоханнеса (второй справа от двери) – пустой мешок и жестяная посудина, чтоб черпать зерно. Несмотря на босые ноги, в нем можно узнать красавца с «парадной» (№4) фотографии, присланной из Сербии позже. На «рабочем» фото мы видим отнюдь не маргинала. Смотрит он с достоинством, лицом привлекателен и сложен ладно.

Когда Йоханнес на Балканах тяжело заболел, выходила его швабка Катарина Шаль. Из благодарности он на ней женился. О возвращении на родину, которой Йоханнес бредил, тогда нечего было и думать. Истосковавшаяся мать, моя бабушка, так и не дождалась от него вестей: первое письмо пришло вскоре после ее смерти в 1922 году. Продолжалась переписка до конца 30-х, пока наглухо не закрыли границы. Прожил Йоханнес близ Белграда около 20 лет. В 1944-м, с приближением Красной армии, когда активизировали свои антинемецкие вылазки балканские партизаны, он оставил всё нажитое и с женой на сносях и 9-летним сыном отправился через Австрию на историческую родину. По дороге появился на свет второй сын. Из-за лавины этнических немцев из восточноевропейских стран семья в Германию не попала и осела в лагере для беженцев в Верхней Австрии, недалеко от г. Линца. Здесь и навестили их служивший тогда в вермахте Роберт и к тому времени призванный туда же его младший брат Йозеф. Дядю Йоханнеса они знать не могли, потому что, когда тот покинул дом, их еще не было на свете. Но оценили, видно, племянники услугу, оказанную дядей их отцу, которого ждал еще один фронт.

Роберт попытался увидеть дядю еще в Сербии. Тамошний его адрес «гэпэушники» изъяли еще в 37-м при обыске, но Роберт его запомнил и каким-то образом попал во Францталь. Среди играющих детей он увидел на улице мальчика, очень похожего на его маленького двоюродного брата и тезку – моего родного брата - и заговорил с ним. Оказалось, что это сын Йоханнеса. Сам дядя был тогда в отъезде.

В Австрии Йоханнес с семьей прожили до 1949 года, пока шурин не узнал о какой-то бреши на пограничной линии близ Боденского озера, где им и удалось тайком преодолеть т.н. «зеленую границу» и попасть в Баварию. Там 3-4 месяца вновь ютились в лагере беженцев близ г. Линдау, потом их подселили к бауэру. Только в 1955-м семья могла снять 2-комнатную квартиру в деревянном доме, но и тот вскоре сгорел...

Роберт – единственный из моих родственников, кого так заинтересовала наша родословная. Ее он изучал до конца жизни и оставил стопку листов двойного формата с тысячью имен. Чтобы в нужной последовательности разложить эти листы, не хватает места и на полу. Я попытался дополнить родословное древо новыми побегами и листьями, но убедился, что нельзя объять необъятное: многодетны и младшие представители нашего рода. Однако к корням этого древа мне удалось подобраться ближе, чем Роберту.

Теперь вернемся к моей старшей кузине Розе Вебер (фото 5), названной в первой фразе этих заметок. Переселившись в Германию по вызову родного брата Роберта в 1976 году, она прожила все эти годы рядом с ним и похоронена на том же кладбище. Оба они страдали наследственной болезнью Паркинсона. Роберт аккуратно принимал лекарства, а Роза от них отказалась, но до 94-х лет, прожитых братом, не дотянула лишь полгода. К судьбе двоюродной сестры стоит обратиться, потому что ее определила та же сталинская репрессивная политика.

Когда немецкие войска заняли осенью 1941 года Больше-Александровский (Высокопольский) район Николаевской (Херсонской) области, Роза только что окончила десятилетку. Немцы не хотели прерывать школьного образования детей, но учить их было некому: прежние учителя все попали в советские рабочие колонны. Как Nothilfe (выручку) решили использовать лучших выпускников средней школы. После ускоренной подготовки в районном центре, которому вернули исконное название Кронау, Розе пришлось заниматься с учащимися начальных классов. Совершенствовали умения новоиспеченных учителей и во время отпуска и каникул. Обучать детей Роза продолжала и в Вартегау (Warthegau), куда германские военные власти эвакуировали «черноморских» немцев осенью 1943 года (на фото 6 она справа). Это и послужило на Урале, куда была «репатриирована» часть наших земляков, основанием для обвинения Розы в «фашистской пропаганде». О фильтровке возвращенных российских немцев она пишет в автобиографии: „Es wurden Spitzel eingesetzt und Zeugenaussagen gesammelt. Entsprechend wurden dann Urteile zu Zwangsarbeit und zum Tode ausgesprochen und vollstreckt… Mir persönlich wurde die Tätigkeit als Nazilehrerin und Propaganda für deutsche Besatzungstruppen zur Last gelegt. Ich wurde 1949 aus dem Verbannungsgebiet verhaftet und zu 25 Jahren Strafarbeitslager verurteilt. Dazu kam ich in die Komi-ASSR in das Lager Workuta. Hier gab es verschiedene Teillager, wo ich bis Mai 1956 festgehalten wurde“ (Внедряли шпиков и собирали свидетельские показания. Потом объявляли и приводили в исполнение приговор – каторжные работы или смертная казнь. Мне лично вменили в вину работу в качестве нацистской учительницы и пропаганду в пользу немецких оккупационных властей. В 1949 г. меня в местах ссылки приговорили к 25 годам лагерей и отправили в лагерь «Воркута» в Коми АССР. Там были различные отделения, в которых меня держали до мая 1956 г.». По рассказам кузины, при объявлении приговора было особо подчеркнуто, что срок дан «взамен смертной казни», которая, как сказано выше, была ненадолго отменена.

В отличие от 1937 года, в послевоенное время инсценировали судебные процессы: назначали адвокатов, проводили очную ставку, давали последнее слово. К тому же cуд над Розой был открытый. Защищать ее призвали пожилого еврея, который только и повторял: «Розочка, зачем вы пошли к ним, немцам, работать? Вы же учились у нас... » (Между прочим, когда после ареста отца, Андреаса, дошла очередь до ее старшего брата Роберта, учившегося в Харькове, отозвались о нем в институте только хорошо, и одному влиятельному работнику-еврею удалось отстоять любимого студента.) В показанном Розе списке свидетелей значились и некоторые близкие. Одна кузина наговорила, будто бы Роза собирала шерстяные носки для немецких солдат и распространяла нацистские газеты. В селе между тем не держали овец, и вязать было не из чего. Не попадали туда и никакие газеты. Навет кузины Роза считает местью. Отношения между двумя этими семьями были испорчены еще до войны, когда старшего брата клеветницы отвергла девушка, питавшая нежные чувства к брату Розы – Роберту, хотя тот ей взаимностью не ответил.

В отместку стал инициатором ареста Розы и комендант, под чьим надзором находились там, на Урале, депортированные немцы. По ее словам, он нагло и безуспешно ее домогался. Вызовет вечером в кабинет, а она явится с младшей сестрой. Комендант выходит из себя: «Ты чего ее притащила? Иди домой!». Напору начальника она не поддалась и вспоминала об этом не без гордости: «Я была сильная!». Судя по фото 7, постоять за себя в молодые годы кузина могла... А комендант перешел в коце к откровенным угрозам: «Я тебе покажу, где белые медведи пасутся!».

Свидетелей следователи подкупали и подачками. Если верить Розе, один свойственник, отец той самой кузины, похвалялся, что за голову отца Розы получил в 1937-м 50 рублей. А сама кузина пришла, мол, на очную ставку с валенками для Розы, и следователь предложил подследственной отдать ей свои сапоги с галошами, купленные перед самым арестом. Знал правозащитник, какая обувь нужна будет там, «где белые медведи пасутся»... Получив последнее слово, Роза сказала, что ей нечего добавить в свое оправдание: «Я-то была взрослой, а за что вы судили этих двух молодых людей? Были в гитлерюгенд? Ну и что? Здесь тоже все вступают в пионеры и в комсомол. Они были тогда еще детьми: одному было 12 лет, другому – 14...» Но слова эти были гласом вопиющего в пустыне: молодых людей отправили отбывать 15- и 25-летний сроки в Карлаг...

В воркутинских лагерях Роза работала и на лесоповале, и в шахте. Впрочем, по одной ее справке (фото 8) видно, что и на «воле» немецких женщин использовали во время и после войны в качестве лесорубов. Каторгу же вместе с ней отбывали и немки, прежде служившие в вермахте, и австриячки. В конце 1955 года, после заключения в Москве с канцлером ФРГ К.Аденауэром договора об освобождении всех немецких военнопленных четырех из этих женщин отпустили. С иными из них Роза сошлась близко, и те разыскали через немецкий Красный Крест ее брата Роберта. Одна его даже навестила. Брат тут же написал, но письма этого Роза не получила. Потом ежемесячно стали приходить небольшие посылки, содержимое которых поедалось коллективно. В 1956-м, после второго визита К.Аденауэра в Москву амнистировали и Розу (фото 9). Поехала она в Иркутскую область, куда была выслана мать. Из-за нажитой в лагере болезни Розе нужен был юг, и оставшиеся члены семьи позже перебрались в Талды-Курганскую область Казахстана. Там Роза вышла замуж за Александра Вебера (фото 10, сделанное уже в Германии), поволжского немца с такой же нелегкой судьбой.

Семью его в 1930 году раскулачили и выслали в Казахстан. В конце 30-х отцу дали 10 лет, а старшего брата расстреляли. Александру удалось поступить в Алма-Атинский педагогический институт, на отделение русского языка и литературы. С конца второго курса ввели плату за обучение, и Алексу пришлось взять уроки в вечерней школе. В институте иностранных языков, который отпочковался осенью от пединститута, стали платить стипендию, и Алекс перешел туда, на отделение немецкого языка. В начале войны всех немцев выслали из столичных городов, и Алекс вернулся в Коксу. В трудармию его не забрали по зрению, и устроился он в школу, где некому было вести рисование и черчение. При необходимости давали ему и другие предметы. Года через четыре бывший соученик, занимавший в Алма-Ате завидный пост, уговорил его поехать с ним, чтобы восстановиться в институте. Но вместо студенческой скамьи ждала Алекса скамья подсудимых. За «самовольное оставление предписанного местожительства» полагался 20-летний срок, Алексу же посчастливилось выйти из Карагандинской тюрьмы через два года. Товарищи помогли ему устроиться в школу: вел немецкий язык, ботанику, зоологию, рисование и черчение. Позже удалось заочно окончить Московский институт иностранных языков.

Но Алекса привлекало выращивание цветов. Страсть эту привила ему швейцарская женщина-цветовод. (В Южно-Казахстанской области швейцарские коммунисты, попавшие в СССР еще при Ленине, готовили под русским надзором базу для будущего колхоза. Людьми они были образованными и состоятельными, привезли с собой даже личные библиотеки и делали всё основательно. Но, пресытившись большевизмом, сбыли понемногу свои пожитки и поехали в Москву будто бы в отпуск, рассчитывая вернуться оттуда на родину. Удалось ли это им, неизвестно. Хозяйство возглавили местные и преобразовали в совхоз.)

В 1956 году, после кратковременного заведования кабинетом иностранных языков в институте усовершенствования учителей Алекс добился перевода в областную станцию юных натуралистов. Там он построил 2-этажную теплицу, где выращивали более 100 сортов роз, ежегодно устраивал в Талды-Кургане выставку цветов, где его экспозиция неизменно занимала первое место. На Всесоюзной выставке достижений народного хозяйства он и его ученики получили медаль... Но, когда стало известно о попытках четы Вебер выехать в Германию, его перевели с поста директора этой станции на должность руководителя кружка цветоводства. Цветы, однако, он оставить не мог. Пока позволяло зрение, Алекс и в Германии превратил участок вокруг дома, где они сняли квартиру, в яркий цветник.

До 1976-го ежегодно приходили в Талды-Курган вызовы от Роберта и ежемесячно через тот же немецкий Красный Крест - две большие посылки: одна с продуктами, другая с промтоварами. Было это большим подспорьем. От казахстанских же властей так же методично поступали отказы без указания причины. Отчаявшись, Роза поехала хлопотать в Москву, и там узнала, что удерживают их власти местные. Когда стало известно, что из Молдавии немцев выпускают легче, Веберы и перебрались в г. Бендеры, где им в 1976 году разрешили наконец выезд из СССР.

«Осень жизни» была у Розы и Алекса особенно грустной. Когда они поженились, было им уже за сорок, и заводить детей было поздно. В последние годы им по мере возможности помогали в быту племянники. Алекс совсем лишился зрения, у Розы обострились проблемы с равновесием. Однако она не подавала виду: «Алекс – мои ноги, а я - его глаза». Или шутила: «Хорошо, что у нас квартира тесная, некуда падать». Она трогательно заботилась о муже. Ровно год назад мы с сыном застали его в инвалидном кресле: отказали ноги. Сильно сдала и Роза (фото 11). Но трясущимися руками она еще взялась накормить нас обедом, разогрела заранее приготовленные котлеты и Kartoffelstampf (толченую картошку)...

Через полгода, на 97-м году Алекса не стало. После трудной жизни даровал ему Всевышний легкую смерть: ложась, Роза держала мужа за руку, а очнувшись, нашла его бездыханным. Не знаю, как она провела в одиночестве еще отведенные ей полгода: лишилась слуха и трубку не поднимала, а до Зигена от нас сотни километров. Живущие там родственники не только не сообщили нам о ее смерти, но и по состоянию здоровья не были на похоронах. Предали ее земле племянник и племянница. Чтобы никого не обременять уходом за могилой, она завещала похоронить ее без надгробия (Wiesengrab)....

Из братьев моего отца застал я только младшего, Йозефа, который тоже мог бы рассказать много важного и поучительного, но видел я его лишь однажды и недолго. Призванный в вермахт, и Йозеф попал в советский плен. Свое российское происхождение пытался утаить и он, но в последний момент его выдал свой же, и вместо отправки в Германию Йозефа избили до полусмерти и доставили в печально известный Карлаг, где провел он 12 лет. Отцу моему потом рассказывал о зверском обращении с подследственными и осужденными. Пренебрежительно обошлись с ним и при прощании с родиной-мачехой. В 1990-м в Москве при пересадке на самолет в Германию сложилась критическая ситуация с его аденомой простаты. Йозефу поставили катетер и повесили для сбора мочи стеклянную бутылку из-под вина: «Первую помощь мы Вам оказали, а в Германии сделают, как положено». Близкие потом рассказывали, как впечатлила медиков в приемном лагере Брамше эта тяжелая бутылка, которую заменили мягкой пластиковой Urinflasche. В Зигене Роберт сразу же отвез дядю в клинику, где «сделали, как положено».

Бросив взгляд на судьбу всех трех братьев моего отца, коснемся и его менее драматичной участи. С 12 лет стал он помогать на кузнице своему старшему брату Андреасу. Мать вспоминала, что узелок с сухарями и парой нательного белья для отца всегда держала наготове. Когда решили забрать и его, взмолились председатель колхоза и парторг: в посевную хозяйство останется без единственного кузнеца. Решили повременить. А там подоспела уборочная... Так горькая чаша отца миновала: план по врагам народа выполнить было легче, чем план сдачи зерна «стране победившего социализма». В рабочую колонну отца отправили в самом начале войны, и освободили инвалидом только через 7 лет. «Трудармия» не дала ему исчерпать заложенный природой щедрый жизненный резерв: с трудом дотянул он до 80-и, а два его брата и одна из четырех сестер дожили до 95 лет...

Достоверную же причину смерти своего отца Роза Вебер пыталась узнать еще в 1949-м. Ей ответили, что он умер в заключении в 1946-м от воспаления легких. Похоже, отписки эти готовились под копирку, потому что такой точно ответ получили две приятельницы Розы, с которыми были составлены и одновременно отосланы запросы. Вряд ли можно верить и знакомому, арестованному тогда же, в 37-м. По его словам, он во время следствия подписал то, что ему инкриминировали, и попал в лагерь. Андреас же упорно отказывался, и его расстреляли, закопав в отвал шлака за котельной...

* * *

Роза Вебер, старейший предствитель нашего поколения, унесла с собой еще много важного не только для познания превратностей судьбы близких, но и для историографии немецких колонистов Южной Украины. В первой половине 20-го века спрессованы самые губительные в истории этой этнической группы события: Первая мировая война и пик германофобии, Октябрьский переворот, война Гражданская, включая махновщину и бандитизм большевистский, коллективизация с раскулачиванием, голод, мировая война Вторая с оккупацией, мобилизацией, эвакуацией, депортацией... Всё случившееся в течение жизни одного поколения последовало за сравнительно мирным столетием в истории «черноморских немцев» и предопределило исчезновение немецкого этноса России как такового.

Роза - живой свидетель ситуации, сложившейся в 1945-46 годах в Вартегау, когда советские оккупационные власти принялись сортировать застигнутых там немцев на местных, «имперских» (Reichsdeutsche), бессарабских, которые были переселены сюда в 1939-м по пакту Молотова-Риббентропа из СССР, и на немцев, эвакуированных с Украины германскими оккупационными властями в 1943-м. Этнических немцев, проживавших там и раньше, отдали под польское начало. Штатских из рейха, служивших оккупационному режиму, ждало репрессивное сито. Немецкое подданство бессарабских было признано, и для них устроили особые лагеря. Германское же гражданство немцев «черноморских», полученное ими в 1944-м в Litzmannstadt‘е (г. Лодзь), признать отказались. Их советские военные власти оставили в своем распоряжении, согнав в лагеря русские. Трудоспособных обязали работать у поляков на полях и в хозяйстве. Обо всем этом кузина рассказывала со знанием дела. Голова у нее была до конца свежая и память крепкая. Например, на вопрос, как долго их после войны везли из Польши до Урала, она, не задумываясь, ответила: «С 4 апреля до 26 августа 1946 года»...

Без таких свидетелей последующие поколения не будут знать подлинной истории своих предков. О тяжелой участи этнической группы, потерявшей каждого третьего, может не остаться упоминания ни в истории российской, ни в немецкой. Чтобы потомки наши не стали Иванами, не помнящими родства, нужно не забывать о таком надежном средстве связи далеких друг от друга поколений, как письмо. Услышанное забудется, а написанное пером, известно, не вырубишь и топором.

Горько жалею, что в свое время не удосужился закрепить на бумаге всё узнанное от близких. Поэтому, дорогие земляки старшего поколения, возьмитесь за перо или сядьте за клавиатуру компьютера и хотя бы коротко изложите важнейшие факты из своей и своих родителей судьбы. А те, кто моложе, пытайте стариков и записывайте. Внуки наши и правнуки, которых в России ожидает окончательная ассимиляция, а на исторической родине, где их прошлое мало кого интересует, - растворение среди местных, должны помнить, из какой «шинели» они вышли.

Между прочим, что они чужие, иные из местных будут напоминать им еще долго. История Розы Вебер, кажется, это подтверждает. Два десятка лет кузина пыталась вырваться из империи, чьи большевистские лидеры отняли у нее отца и брата, а самой дали максимальный срок. Более четырех десятков прожила она здесь, на родине предков. Принципиально говорила и с нами только по-немецки. Когда я обратил на это внимание, ответила: «Русский я так и не освоила как следует». Явное лукавство: когда она цитировала советских «чекистов», следователей и надзирателей, звучала сочная русская речь, не без лагерной лексики, конечно. Гитлера и Сталина ставила на одну доску: «Разница между ними в том, что первому некуда было девать неугодных, и он их уничтожал. Сталин же морил их на каторжных работах в лагерях, места для которых в стране было хоть отбавляй. Когда нас везли на север и на восток, везде мы видели вышки, одни вышки...» (Тут Роза не нашла немецкого обозначения сторожевых вышек.)

При всем при этом на вопрос, стала ли она здесь при ее старании своей, вряд ли ответишь утвердительно. Нет, откровенно она не жаловалась, но исподволь кое-что проскальзывало. Например, местная женщина, жившая у Роберта и позже помогавшая на поминках по нему, пренебрежительно отозвалась о его родственниках: «И этих я должна буду обслуживать?!»...

Не могу судить, как вписался в здешнюю среду сам Роберт, но, когда мы с младшим сыном собрались в 2009-м его навестить, Роза сказала: «Он ждет и будет рад. Ирмгард (его жена), участвовать в разговоре, конечно, не будет: ей всё это чуждо». На вопрос, интересует ли их детей судьба отца, Роза только горько усмехнулась». Справедливости ради заметим, что жена в том разговоре всё же участвовала. Наверное, 89-летний больной муж нуждался в ее помощи. «Что поделаешь, война эта исходила от нас, и вину свою мы должны искупить», - примирительно, как рассуждает подавляющая часть бюргеров, заметила Ирмгард. Мысль, что «у войны было много отцов» (см. книгу: Gerd Schultze-Rhonhof. 1939 - Der Krieg, der viele Väter hatte: Der lange Anlauf zum Zweiten Weltkrieg), публика эта опасливо отметает.

Официозную идеологию усвоили не только немцы местные и здешние отпрыски представителей нашего поколения. „Der wurde fremd“ (Он стал чужим), - отозвалась Роза даже о младшем своем брате Йозефе, который попал сюда несовершеннолетним. Менталитет современных немецких обывателей так и остается для нас загадкой. С одной стороны - кондовая ксенофобия по отношению к единокровным, судить о которой позволяют не только аншлаги 1945-46 гг. на подступах к баварским деревням: „Wir brauchen keine Fremden!“ (Нам не нужны чужие!) - и крепкая память старожилов, не забывающих, кто (и откуда!) нашел тогда приют в их селе. Нерадушно приняла завидная часть населения и немецких переселенцев в благополучные для Германии 90-е годы. С другой стороны, большинство поддерживает „Willkommenspolitik von Frau Kanzlerin“, наводняющей страну миллионами иммигрантов из Юго-Восточной Азии и Африки. Как уживаются «любовь к дальнему» и равнодушие, если не антипатия, к ближнему?..

Воспоминания двоюродной сестры навели на многие грустные мысли. Сейчас выясняется, что расспросить ее не успел я о многом. Например, осталось загадкой, как овдовевшей ее матери, простой колхознице, жене «врага народа», удалось вырастить шестерых детей и старшим дать образование: двое сыновей учились в вузе, Роза получила аттестат зрелости, который в довоенной деревне имели немногие. Без него, впрочем, не было бы «нацистской учительницы» и судьба Розы Вебер могла сложиться иначе...

А.Обердерфер






Мнения
мнения
Генрих Гроут
Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Вилли Мунтаниол
Писатель, Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Виктор Дехерт
Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Сергей Герман
Союз писателей России
Статьи, книги, рассказы
мнения
Райнгольд Шульц
Писатель-сатирик Папа Шульц
Статьи, книги, рассказы
мнения
Der Genosse
Сайт советских немцев «Genosse»
Статьи, книги, рассказы
мнения
Анатолий Резнер
Писатель
Статьи, книги, рассказы
мнения
Александр Дитц
Сообщество российских немцев Алтая
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Андрей Триллер
Die Russlanddeutschen Konservativen
Статьи, аналитика, материалы

мнения
Павел Эссер
Театральный деятель
Статьи, книги, рассказы
мнения
Евгений Гессен
Общество немецкой молодежи «Данпарштадт»
Статьи, аналитика, материалы
Цитаты
«Трение делает легкое с виду трудным на деле»