dle



ч.1 «Застолье» (рассказ), - Александр Дитц    
ч.1 «Застолье» (рассказ), - Александр Дитц

В бараке — душно. Сон — могила. Дыханья нет. Храпенье в горлах...
Тадеуш Боровский.


Гостей Вильгельм Андреевич встречал, что называется, при полном параде. Но радости великой от парадного вида своего он не испытывал — старался не мозолить людям глаза. Он выбрал себе место за высокими перилами крыльца и выходил оттуда лишь для того, чтобы поздороваться. При этом было видно, что чувствует себя старый Крафт весьма неловко. Меньше, пожалуй, Вильгельм Андреевич стеснялся сослуживцев, они еще вчера видели его в этом праздничном костюме во Дворце культуры завода, где передовикам производства вручались правительственные награды. Однако старший мастер цеха Софроныч — хотя и в шутку — вдруг заметил ему:

— Ты эт, Вильгельм, с вечера, что ли, еще не разболакался?! — Крафт все равно стушевался. Он хотел вроде бы улыбнуться, но вместо улыбки вышла у него застенчивая гримаса.

И уж совсем Вильгельм Андреевич терялся, когда кто-нибудь из гостей дольше обычного разглядывал его награды: новенький орден Трудового Красного Знамени и медали «За трудовую доблесть» и «За доблестный труд». В такие минуты старый Крафт готов был провалиться сквозь землю. Он смущался и краснел, как девушка, поругивая в душе жену и дочерей за то, что так его разодели...

— Ты, почему без пиджака? — мимоходом спросила Мария, когда тот вышел из спальни, где одевался в чистое.

— Май же на улица, — отшутился Вильгельм Андреевич, хотя заведомо знал, что вопрос такой последует, поскольку жена с вечера ему наказала, чтоб непременно надевал костюм с наградами.

— Ты чего мудришь, Вильгельм? — остановилась возле него Мария с полотенцем через плечо и тарелкой в руках. — Скажи уж, наград стыдишься. Тебе что, дали их незаслуженно?

— Не в клуб же иду, — отбивался он, зашнуривая полуботинки.

—Да ты и в клуб... — поморщилась Мария, протирая тарелку до зеркального блеска. Но тут же она младшей дочери, расставлявшей на столе посуду, приказала: — Принеси-ка, Катя, отцу пиджак. Ради его ордена людей позвали, а он...

— Разве?! — как молодой распрямился Вильгельм Андреевич, будто век не болела спина. — А я думал — праздник у нас общий.

Вообще-то в семье Крафтов не принято перечить, упрекать друг друга, но Мария, похоже, перешагнула черту. Вильгельм Андреевич с самого начала, как только друзья и домашние завели разговор о том, что надо было бы высокую награду отметить (Указ опубликовали еще в марте), был против этого. А противился он застолью потому, что не любит находиться в центре внимания, но прикрывался тем: мол, некуда мне людей собрать. Верно, дом у Крафтов тесноват для подобных мероприятий. Однако была еще одна причина его упорства, и знала о ней только Мария. «Какая нужда нам расходоваться, — говорил он ей не раз, — коли, мы едва концы с концами сводим». И на гулянку мужик согласился лишь после того, как порешили вместе отпраздновать сразу три важных семейных торжества: семидесятилетие бабушки Эрны, двадцатилетие Владимира и заодно обмыть его награду.Поначалу Вильгельм Андреевич тоже насторожился: как можно здесь все валить в кучу, если юбилей бабушки Эрны минул уже, а день рождения Владимира — впереди? Но Мария и дети настойчиво его убеждали: все тут к месту — даты-то одного месяца. И Вильгельм Андреевич, наконец, сдался. И сдался он лишь потому, что ему захотелось потрафить теще, много доброго сделавшей для его семьи...

Теперь же выходило, будто семейное торжество это затеяли все-таки из-за него. Но, взглянув на жену, Вильгельм Андреевич не уловил и тени упрека в ее светлых глазах. Напротив, глаза Марии излучали удивительную нежность и доброту.Катя принесла пиджак. И ему ничего не оставалось, как уступить женщинам. Старшая дочь Полина даже помогла отцу одеться...Потихоньку подходили гости. Они приветствовали хозяина, говорили ему нужные слова, какие говорят в подобных случаях, и тут же, в ограде, присоединялись к кому-нибудь из ранее пришедших. Собственно, в избу никто и не рвался — день стоял весенний, откровенно теплый, и после долгой зимы приятно было погреться на солнышке.

Однако солнечные ванны непредвиденно затягивались из-за Владимира и его друзей. Вильгельм Андреевич начал волноваться. Особо это стало заметно, после того, как подошли супруги Вохмины. (Павел Васильевич Вохмин — начальник цеха, в котором старый Крафт работает токарем. А поэтому он главный гость в их доме сегодня). Но больше переживала Мария: она то и дело высовывалась в дверь сеней и спрашивала:

— Ну, не видно их? — и сокрушалась: — Куда запропали? Стыдно перед людьми...

Вильгельм Андреевич сочувственно пожимал плечами и как мог, успокаивал хозяйку:

— Думаю, ребята на подходе.

Небо с самого утра глубокое, синее, солнце ласковое, ветер чистый и нежный. Так что вряд ли гости томились этой задержкой, тем более что со стороны полей, лесных опушек на город набегал пряный запах оживающей земли, первых трав, цветов и молодого лиственного сброда. А кое-кто не только наслаждался озонированным, до головокружения, майским воздухом; но и между разговорами невольно про себя отмечал: сегодня или завтра дуром попрет зелень, и природа, в который уже раз, начнет свое благостное обновление, чтобы продолжить все живое на ЗЕМЛЕ в новом потомстве. А кто-то вслушивался, как в ближайшей загородной роще драчливо покрикивают грачи и галки.

Неожиданно к Софронычу подлетела девочка лет семи и затормошила его:

— Деда, деда, ну, деда! — Лицо и руки девочки были в немыслимых веснушках-крапинках.

— Ну, чего тебе, Пеструшка? — вместо Софроныча отозвался Вохмин. — Не докличешься ты его. Видишь, дед твой речь держит?

— Не мешай, Алена, — с пристыженным видом поглядел Софроныч на внучку. —Беги эт, к бабушке.

Алена нехотя потопала к женщинам, но скоро вернулась обратно — женщины тоже были заняты разговорами.

— Деда, ну, деда! — снова пристала она к Софронычу. — Что это за птицы там горланят? — Внучка рукой показала в сторону рощи. — Грачи и галки ругаются. Эт, значит, чтоб ты не мешала нам, понятно? — Софроныч нахлобучил ей на голову свою шляпу.

Девочка закружилась по двору, плавно помахивая ручонками, точно мотылек в полете, и с детской радостью запела речитативом:

Прилетели галки, черные кричалки,
Не пили, не ели, неделю летели...
Очень устали, даже не кричали.
Галки-кричалки, галдите, кричите!
С солнышком! С теплышком!
С золотым соловушком!

В это самое время дружной ватагой нагрянула молодежь. Кроме Владимира, его брата Германа, Петра Хватова, Ивана Лернера и их жен, была здесь и Идка (она сейчас учится в городе на мастера-закройщика). Не было в их постоянной компании лишь Александра Черемных — он в праздничные дни, как правило, занят в концертах. Заводской бард…Владимир, понимая, что отец и мать заждались их, испереживались, оторвался от друзей и первым шагнул в ограду с намерением объясниться с отцом, чтобы тот не ругался. Не специально они задержались, а так вышло. И все из-за Ивана Лернера, из-за его футбольного матча, который начался с опозданием на целый час. А Иван вратарь — не уйдешь. Но когда Владимир увидел, что отец в полном параде, у него мелькнула идея, и он, вместо объяснений, попросил:

— Ты, пап, ну это... постой так. Я сейчас, — и нырнул в сени.

Вильгельм Андреевич, похоже, хотел выговорить молодым людям, он даже набрал в грудь воздуха, но в последний момент покачал лишь головой и пошел приглашать гостей в дом.

Тут на крыльцо с фотоаппаратом в руках выскочил Владимир, но отец сердито отмахнулся:

— Быстро, быстро в изба!

К ограде подкатил «шиньон». Из него спешно вышел коренастый мужчина лет тридцати пяти с красным обветренным лицом и так же спешно направился к хозяину дома.

— Здравствуй, дядя Вильгельм. Ну, поздравляю, поздравляю... — и крепко обнял старого Крафта.

— Ты, Карл, один, что ли приехал? Что-то я не вижу Франца с Зельмой.

— Слабый отец стал. Едва передвигается. А мама без него — никуда. — Ладно, пошли в изба.

Столы хозяева накрыли в большой комнате, откуда вынесли всю мебель. На белоснежных скатерках, крепко накрахмаленных, выставлено угощение: есть что выпить и чем закусить. Хотя в целом на столах не так и богато.

Люди рассаживались, кто, где хотел. Но все вышло по уму: вглубь комнаты прошли Вохмины и Софроныч с женой, сменщик Вильгельма Андреевича, по другую сторону, напротив, уселись Карл, две женщины с Марииной работы, рядом с ними пристроились Петр Хватов и его жена. И уже в самом проходе сгуртовалась молодежь. Не занятыми остались лишь места в торце стола, куда попросили пройти виновников сегодняшнего торжества. Бабушка Эрна от застолья отнекивалась, однако гости дружно настаивали. Тогда старушка быстро оделась в новое платье, которое сшила себе сама к своему юбилею из бумазеи с зелеными листочками по кремовому полю. Материал, конечно, недорогой, но сшито платье с выдумкой, и поэтому оно придавало бабушке Эрне нарядный и даже моложавый вид. А тут еще взяли да усадили ее, словно невесту, между зятем и внуком, и старая разволновалась вконец. Она долу опустила глаза и дрожащими пальцами без всякой надобности беспрестанно поправляла резные фестончики на рукавах. Волнение бабушки Эрны понять было можно: она отвыкла от такого к себе внимания — давно живет без мужа. Да и застолья такого не было в их доме более тридцати лет.

Гости увлеченно наполняли тарелки закуской, разливали вино, водку. И за всем этим зорко следил Вильгельм Андреевич — упаси Бог, если кому не хватило тарелки, вилки, ложки... С каждой минутой в комнате нарастали шум, гам, звон посуды, и никто уже не обращал, внимание на старушку, но она по-прежнему взволнованно потеребливала свои фестончики.

— Ты чего переживаешь? — улыбнулся ей Владимир.

—Но я, зо фиил гэстэ, — шепотом, будто по секрету, сказала она внуку по-немецки.

— Да успокойся ты, ба... Видишь, гостям не до тебя. Плеснуть портвейнчику?

— Капелька.

Владимир налил бабушке Эрне треть рюмки красного портвейна и, уже не спрашивая разрешения, положил ей на тарелку две ложки салата из фасоли и одну «капустную трубочку», которые она готовила сама и очень любит. Попозже к столу будет подано еще одно фирменное блюдо бабули: картофельные крокеты — неописуемая вкуснятина! И вообще бабушка Эрна умеет из нехитрых припасов приготовить вкусный обед.Когда гости закончили себя обслуживать, Павел Васильевич Вохмин попытался встать, но сделать это ему не удалось — не давал жирный живот. Вскоре он оставил свою затею и зычно гаркнул:

— Прошу слова, дамы и господа! Буду, краток: предлагаю выпить за вот этого, — Вохмин кивнул в сторону

Вильгельма Андреевича, — замечательного человека, аса-токаря, за… высокую правитель...

— Погоди, Паша, — проворно вскочил Вильгельм Андреевич, — вначале я скажу!

Павел Васильевич от такой неожиданности смешался — он не привык, чтобы его перебивали. Однако начальник быстро нашелся.

Сядь! — сказал он сердито, даже дернул Крафта за руку. Но Вильгельм Андреевич продолжал свое.

— Я... ну за теща... за добрый и милый человек... за нашу матери хочу, — он наклонился, взял сухонькую кисть тещи и галатно поцеловал ее.

— Ты эт, Вильгельм, вроде не татарин, а все русские слова коверкаешь, — хихикнул Софроныч.

— Да помолчи ты! — крепко сунул локтем старшего мастера Вохмин. — Вечно ты с подковырками.

— Павел, ты ведь не на заводе, — с укоризной поглядела на него Любовь Исаковна. Ей, видно, было неловко за мужа, ибо лицо ее полыхнуло жаром.

— Ну, уел, уел, ты меня, Вильгельм, — Павел Васильевич широко заулыбался (он решил сгладить свою бестактность). — Конечно же, надо прежде выпить за здравие Эрны Карловны.

К старушке потянулись с рюмками и наперебой загалдели: «Здоровья вам!» — «Лет до ста без старости!» — «Еще старичка вам!» — «Вон еще молодуха какая...» Щеки бабули замело пурпуром. К ней протиснулись Мария и внучки. Они обнимали бабушку Эрну, целовали ее, а Владимир тем временем подал брату Герману знак, и тот мигом принес букет роз. Над столами пронеслось алое пламя, но от «костра» дохнуло не горьковатым дымком, а тонким нежным ароматом.

— За бабулю! — выкрикнул Карл.

Гости дружно выпили и с аппетитом набросились на еду. Сразу поутихли шум, гам, было слышно лишь, как монотонно позвякивают вилки и ложки о тарелки.Потом, разумеется, выпили и за Вильгельма Андреевича, и за Владимира, не обошли вниманием и хозяйку дома. Вскоре гости расслабились, раскрепостились, пошли шутки, оживленные разговоры. Под это всеобщее оживление бабушка Эрна уловила момент (она дважды пыталась покинуть застолье, но всякий раз ее усаживали на место) и незаметно выскользнула в прихожую, которая служила Крафтам одновременно и кухней. Здесь старушка чувствовала себя как рыба в воде. Она надела фартук и, отправив Марию к гостям, занялась привычными кухонными делами. В комнате, несмотря на открытые форточку и входные двери, стало невыносимо жарко и душно, воздух густо пропитался винными парами и кислым человеческим потом. Первыми духоту и жару не выдержала молодежь.

— Мы пойдем, покурим, — сказал Петр Хватов, подергивая на себе влажную, прилипшую к телу капроновую рубашку.

Если уж сухопарый и жилистый Хватов взмок, то другим гостям можно было только посочувствовать. Гости, видимо, ждали этого момента, они, тяжело отдуваясь и обмахиваясь носовыми платками, дружно высыпали на улицу вслед за молодежью.

Вильгельм Андреевич тоже собрался подышать воздухом, но за столом оставался Павел Васильевич.

— Му-узы-ку, му-узы-ку-у! — хором заскандировали на дворе женщины.
Владимир сбегал в дом за радиолой и установил ее на табуретку, которую вынес Герман. Но электрошнур до розетки не достал.

— Вот же е-мое! — Владимир толкнул брата и сказал: — Бегом за удлинителем.
Пока подключали радиолу. Карл взял из машины «хромку», залихватски растянул меха и посыпалась «Под-горная». Софроныч гоголем прошелся по кругу, да так резво, что венчик волос его разметался веером. Потом он несколько раз притопнул ногой и скрипучим голосом невпопад затянул:

Ты, подгорна, ты, подгорна —
Ши-роо-каа-я улица...

Тут же на круг в ярком цветастом платье выпорхнула худенькая (полная противоположность ее коренастому и сбитому мужу) Ирма Лернер и едкой частушкой перебила Софроныча, будто специально для него ее приготовила:

Не умеешь ты плясать,
Не умеешь ладить!
Так зачем же, милый мой,
Подымаешь хвост трубой?!

—Ты-ы... чего это! — зашипел на жену Иван.

А Софроныч попросту опешил: глаза остекленели, нижняя губа потешно отвисла, и он с серьезным видом шагнул к Ирме. Угадать его намерения было невозможно. И чтоб мужик не наломал дров — пьяный он шебутной, — жена твердо прицыкнула:

— Остынь, петух плешивый, не то последние волосенки повыдергиваю!

Женщины громко рассмеялись.

— Эт тебе, Софроныч, не в цеху строжиться: бабы — народ крутой, живо стреножат, а то и наручники наденут,— поддел старшего мастера Петр Хватов, которого он недолюбливал за въедливый характер. Хватов под прямым началом у Софроныча — мастером-наладчиком работает.Софроныч понимал: пощипали его, как горох при дороге! А случись это на заводе или дома — он непременно взял бы реванш. Сейчас же ему пришлось все это обернуть в шутку.

— Ух, ты, бабочка-крапивница! Ты эт... жалишься.— Он подхватил Ирму на руки и, пошатываясь, закружился в танце, напевая, ей дребезжащим голосом:

Говорила, говорила
Ты колючие слова,
До того договорилась —
Стала милому своя!

Софроныч неожиданно поцеловал соперницу прямо в губы.

Ирма пронзительно завизжала и стала звать на помощь мужа:

— Ваня!.. Ну, Ва-аня!

Лернер, улыбаясь, пожимал плечами: мол, что я могу поделать — начальство!

— От старый, от кобель, — подлетела к нему жена и забарабанила кулаками по спине. — Пусти девку, пусти, кому говорю!

Софроныч отпустил Ирму и тут же заступил дорогу жене:

Я бабеночку свою
Ненавижу, как змею.
Проползи лучше змея,
Чем бабеночка моя!

— Не лезь, не лезь, деда, к бабе, — встала между ними внучка.

— Эх ты, наставничек! Налил шары и дурь свою всем выказываешь, — оттолкнула она его от себя. — Чтоб я с тобой еще куда... Пошли, Алена, пусть старый дальше скоморошничает...

— Ты, деда, во-о... — покрутила внучка пальцем у виска.

Но размолвки этой никто не заметил, ибо гармонист ловкой и задорной игрой как бы подхлестнул гостей, и они вошли в раж. Женщины азартно дробили ногами, соревновались в бойких частушках, а мужики им подсвистывали и усердно били в ладоши в такт музыке. Напротив Карла остановилась вдруг смазливая бабенка с Марииной работы и тонким голоском зазвенела:

Красотою не горжусь,
Знаю — симпатичная!
Я румяна и бела —
Булочка пшеничная!

Подпевает она, а сама по-цыгански плечами передергивает, гармонисту подмаргивает. Безмужняя...Веселье на дворе взяло такой разгон, что от плясок, частушек и визга стекла в окнах дребезжали. Полине с Катей тоже хотелось на улицу. Они иногда с тоскою в глазах поглядывали в окно, но Мария тотчас им замечала:

— Девочки, девочки, некогда нам в окно глазеть! Надо быстро со столов объедки собрать, грязную посуду помыть да снова столы накрыть...

Хозяин и Вохмин так и томились в духоте. Поначалу Вильгельм Андреевич даже обрадовался, что Павел Васильевич остался за столом. Ему, конечно же, хотелось уважить, угостить хорошенько начальника своего, тем более что Крафт знает его привычку: на людях Вохмин сдерживает себя в выпивке. И до «нормы» добирает уже потом, втихаря. Да и нельзя мужика этого равнять со всеми — он вон какой рослый и крупный. Однако, пожалуй, пора и свежим воздухом подышать, а гость, будто к месту прирос. Вохмин выпьет, салом закусит и тары-бары разводит...

— Ты, Василич, огурчик возьми. «Будешь салом закусывать — тебя не скоро напоишь!» Теща солила. Зима прошла, а огурчики, как малосольные.

— Я обратил внимание, — Павел Васильевич пухлыми пальцами взял тонкий прогонистый огурец, надкусил

его и, хрумкая, спросил: — Ты, Вильгельм, завтра на митинг пойдешь? Мемориал же Победы на Привокзальной площади открывают. Говорят, здорово сработали. Крафт сделал вид, будто с увлечением

слушает музыку за окном. Спустя, быть может, полминуты, он сказал:

— Штраус... Красивая вальс.

— Да, мягчит душу, — поддержал его Вохмин. — А знаешь, старина, я ведь побывал в Австрии весной сорок

пятого. Правда, до Вены не дошел, а шибко хотелось на красавицу-Вену взглянуть. Меня тогда под Винер

-Нейштадтом... Не слыхал о таком?

— Не-ет, не слыхал, — Вильгельм Андреевич изобразил вежливое любопытство: он был рад тому, что гость переменил разговор.

— Есть такой старинный городок в предгорьях лесистых Альп, — Вохмин молча налил себе, выпил, зажевал тем же огурцом. Потом обуглившимся голосом прохрипел: — Много крови там пролито!.. Немцы крепко обороняли Винер-Нейштадт. Городишко этот и для них, и для нас стратегическим пунктом был — крупный железнодорожный узел на пути к перевалу Земмеринг. А под перевалом тем — полуторакилометровый тоннель. Взорви его и... Но гитлеровцы обороняли из последнего не только Винер-Нейштадт, а все венское направление. Они даже в бой бросили батальоны фольксштурма из оголтелых юнцов пятнадцати-шестнадцати лет, — лицо Павла Васильевича раскраснелось, глаза стали злобными. Видно, воспоминание это разбередило мужику душу. — Фашисты надеялись остановить наши войска в горно-лесистых районах Австрии... и тем временем заключить с Англией и США сепаратный мир. Но мы им такой фейерверк устроили, что гады эти и на том свете еще лет сто кровью харкать будут!.. Перепало, конечно, и нам,однако остановить нас было уже невозможно... Меня это... под Винер-Нейштадтом и садануло... Двое суток лежал, поливая австрийскую землицу кровушкой своей, пока подобрали... Веришь, Вильгельм, закрою глаза—и в преисподнюю проваливаюсь... Все, думаю, кран-ты мне, даже обделался со страху — умирать-то неохота... Чую, война-то на исходе. Но, видать, дорога туда была еще не заказана — живучим оказался... А вот товарищу моему не повезло — в клочья разнесло его... Мы так и не доставили важное донесение в штаб корпуса тогда...

За окном послышался звонкий Идкин голос:

— Герман, Гера! Ну, Гера, поставь этот вальс еще.

— Ишь, колокольчик какой, — неестественно как-то усмехнулся Вохмин. Он, кажется, хмелел: глаза его постепенно соловели, сужались, но сказать что тяжелый — нельзя. И вообще Вильгельм Андреевич не припомнит, чтобы начальник цеха терял по пьянке над собой контроль. И сейчас вот он не утратил прежней нити:

— Не раз слушал я в госпитале Штрауса... Блеск-музыка, ничего не скажешь, — Павел Васильевич сощурено уставился на Крафта и спросил, возвращаясь к изначальному разговору. — Я так и не понял, Вильгельм: идешь ты завтра на митинг или нет?!

«Надо же, не забыл!» — подумал Вильгельм Андреевич, а вслух сказал:

— Давай, Павел, выпьем. — Он потянулся за водкой.

— За мемориал?

— Можешь и за него выпить, — спокойно проронил хозяин. Но на душе у него, похоже, было неспокойно, потому, как рука с бутылкой нервно подрагивала.

— А ты? — вздернулись у Вохмина брови. — Коли тебе так хочется, выпью и я.— В голосе Крафта чувствовалось напряжение.

— Погоди, погоди, что-то не пойму я тебя, Вильгельм! — заплывшие глаза начальника сверкнули огоньками.

— Я давно подметил: не ходишь ты на День Победы.

Да, старый Крафт не ходит на митинги, шествия, торжественные вечера, посвященные празднику Победы. И не потому, что он ненавидит праздник этот, нет! Девятое Мая и для него день святой — ведь кончилась страшная война, от которой погибли миллионы людей. Однажды Вильгельм Андреевич все-таки сходил на митинг, но пришел он оттуда понурый и убитый. Немало лет с тех пор минуло, а мужик так и не может себя пересилить. Только Мария знает истинную причину того, почему муж ее чурается Дня Победы, но она его за это не осуждает.

— Давай, Паша, оставим этот разговор, — Вильгельм Андреевич выплеснул рюмку в рот, разжевал на зубах обжигающую горечь и, хмурясь, сказал: — Пойдем лучше проветримся...

— Нет, не оставим, Вильгельм! — Вохмин набычился. — Я хочу знать, что ты имеешь против Праздника Победы? Ну, было время, когда вас там... Но можно и понять — вон сколько горя и бед немцы нам причинили...

— Не немцы, а фашисты! А фашисты были не только в Германии. И вообще, какое отношение мы имели к фашизму? Мы же российские немцы! — впалые щеки Крафта нервно запульсировали.

— Ну, знаешь, в горячке много чего можно наломать! Пора отряхнуться от обид, подняться над ними, иначе... Да и... Девятое Мая даже в Германии празднуют, — несколько мягче закончил Вохмин.

— Я разве, Василич, сказал что-то против? На кухне разбилась тарелка, и бабушка Эрна запричитала:

— «Майн Готт, майн Готт!»

—Но ты и «за» ничего не сказал, а отсюда, понимаешь, разное в башку лезет. — Павел Васильевич с прищуром поглядел на Крафта. Потом поднес к носу рюмку, потянул ноздрями, как бы убеждаясь, что в ней не вода, и залпом выпил. Медленно поставил рюмку на стол и кинул разом в рот два ломтика сала с розоватыми прослойками.

Пока Вохмин выпивал, закусывал, Вильгельм Андреевич, задумавшись, взирал на самодельный настенный ковер, в центре которого неумелой рукой нарисованы молодой человек и красавица на изогнутом дереве в позе нежного поцелуя, будто бы он впервые видел эту безмятежную любовную идиллию, но вдруг с печалью промолвил:

— Не будем, Паша, больше об этом...

— Нет, Крафт, ты уж поясни: что к чему?! — с бесстрастным лицом откинулся гость на стену.
— Ну что мне там делать? — с болью проговорил Вильгельм Андреевич, у него даже кровь в висках

застучала и грудь заныла — не по душе ему этот разговор, хотел послать его подальше, но положение

хозяина сдерживало его. — Туда придут фронтовики, семьи погибших фронтовиков, школьников

понагонят... Словом, народу и без меня...

— Чего ты крутишь, Вильгельм! — оборвал его Вохмин. — Уж лучше скажи: заноза в сердце сидит. А я и не

знал, что ты такой злопамятный, — поскрипел он зубами.

— Ты не прав, Василич! Впрочем, твое дело... Но я не хочу быть белая ворона: там будут слезы, проклятия... будут воздавать хвалу погибшим фронтовикам... Зачем же мешать людям, праздновать,
скорбеть?

— И ты празднуй, скорби вместе со всеми, — сухо отрезал Вохмин…

Продолжение следует…







Мнения
мнения
Генрих Гроут
Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Вилли Мунтаниол
Писатель, Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Виктор Дехерт
Международный конвент российских немцев
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Сергей Герман
Союз писателей России
Статьи, книги, рассказы
мнения
Райнгольд Шульц
Писатель-сатирик Папа Шульц
Статьи, книги, рассказы
мнения
Der Genosse
Сайт советских немцев «Genosse»
Статьи, книги, рассказы
мнения
Анатолий Резнер
Писатель
Статьи, книги, рассказы
мнения
Александр Дитц
Сообщество российских немцев Алтая
Статьи, аналитика, материалы
мнения
Андрей Триллер
Die Russlanddeutschen Konservativen
Статьи, аналитика, материалы

мнения
Павел Эссер
Театральный деятель
Статьи, книги, рассказы
мнения
Евгений Гессен
Общество немецкой молодежи «Данпарштадт»
Статьи, аналитика, материалы
Цитаты
«Лучше иметь 4000 отборных людей, чем 40 тысяч отборной шкурятины»